Этим летом китайская девушка Шу Шайн в шелковом платье сорта "мандарин", с кипящими смолой волосами идет, танцуя, по Садовому, по своим страшно веселым и не вполне законным делам. С крыши гостиницы "Пекинг" шмаляет наобум безглазый снайпер, и пуля попадает ей аккуратно между сосков и застревает, обмякнув, в целомудренной ладанке с кокнаром. Шу Шайн принимает ее за лишний удар сердца, за поцелуй солнца, за полдень по часам, что показывают время в Антверпене. Так страшно и сладко не знать, когда твой собственный сюжет набросится на тебя тухлым осьминогом, заговоренной фатой, чтобы душить и направлять и бить на развилках о путевые камни.

Уступи мне свои глаза, любовь моя, уступи свои уши и кожу и пальцы, на один день и одну ночь. Я хочу видеть себя, слышать и осязать, хочу разделить твой восторг, так никогда мне и не доступный. Что ты находишь во мне, где та нефть, то золото и та корица, где те ясноликие махаоны, крыльями разгоняющие любую печаль? Шу Шайн с букетом воздушных печений тщится скрыться из виду, затеряться в толпе победоносных гусар, но это же невозможно, покуда все оборачиваются ей вслед, пеня людской поток кильватерной струей. Ее формочки из песочного теста, ее роскошная пчелиная матка, едва угадывающаяся под платьем, - как бы мне увидеть все это твоими глазами, радость моя? Что чувствуешь ты, еженощно, преступно, единолично и будто бы не по праву творя ей любовь? Почему ты плачешь, торя тропы в моем теле, мальчик-с-пальчик, не прихвативший в дорогу хлебных крошек?.. Шу Шайн хохочет и стайкой разноцветных рыбок хватает его за узкие лодыжки и смешные полосатые трусы. Она ни слова не понимает на его языке; на его языке она может только таять, как розовый леденец, и намокать, как марка "Shiva Power".

Я знаю, Шу Шайн так прекрасна, что больно глазам, все встречные жалуются ей на это, но она не слушает жалоб, иначе упадет, стреноженная путами милосердия. Помаши ей рукой, моя радость, потому что владеть ею - все равно что сжимать в объятьях солнечный блик, клок тумана, аромат цветка.

Photo by 4uzhaya

У Жени была машинка для татуировки, сделанная из басовой струны. Он тренировался на себе, для начала покрыв рисунками «центра»: испещренные старыми шрамами, они больше не годились для инъекций. На локтевом сгибе левой руки клубились лиловые хризантемы, лишенные стеблей и листьев; они будто вершили траурный путь вдоль его скрученных вен, да так и застряли в пересохшем русле. Агнеся нюхала хризантемы. Рука Жени покоилась под ее головой. Цветы были близко и пахли Женей. Все так мешалось, так сливалось, так соблазняло подменой в этой полудреме, - Агния не чаяла, что запах Жени с этих пор станет для нее запахом скорби, а хризантемы приобретут аромат телесной близости. Она просто дышала внутри долгого мгновения, чувствуя плотный драйв летней ночи, – время любви шло сквозь нее.

Агнеся провела пальцем по лиловой коже. Женя вздрогнул: щекотно.

- Так красиво. Больно было?
- Терпимо.
- А рисунок сам придумал?
- Сам. Кто ж еще. Хочешь, тебе придумаем?
- Даже не знаю.

Вообразив, как Женя процарапает иглой на ее теле только им двоим понятные письмена, Агния исполнилась трепета. Если сердцу женщины находится господин, она никогда не откажется носить его клеймо. Пояса верности, ошейники, вериги и шрамы, да хоть скотское тавро во лбу – на все готова влюбленная, всему рада, всем горда, как горд вассал, встающий под знамена непобедимого сюзерена. И те из женщин, кто веками восстает против мужской воли клеймить их, отвергая маленькие насильственные знаки внимания, на самом деле остро страдают от внутренней нехватки любви. (Так у одних рожениц полные груди щедро текут молоком, другим приходится сцеживать по капле). Хочешь узнать, как глубока твоя любовь, – представь, что твой мужчина, выделив тебя среди прочих, пометил вечной метой.

Так рассуждала Агния, не мудрствуя в выборе рисунка. Женя предлагал наколоть ей мандалу между лопаток, стрижа на плече, иероглиф под ключицей, но все эти варианты она отклонила. Ей не нужны были украшения, ни символы, ни приметы уникальности: она желала лишь носить знак принадлежности любимому, его герб, его экслибрис. Женя мог бы попросту вырезать на ней ножом свои инициалы, как на скамейке, и этого ей было бы довольно. Она затребовала себе такую же хризантему, как те, что цвели на его предплечье, - только на лодыжке. Женя предупредил, что на лодыжке будет больно; Агния просияла согласной улыбкой.

- Твоя будет даже лучше. Мой приятель-байкер, тот, что из Таллинна приезжал, помнишь? – продал мне голландские краски. Говорит, чудо какие яркие.

Тонкая работа отняла почти три часа. Млея от режущей боли, Агния думала примерно следующее: «Пусть больше никогда мы не разделим ложе, я буду каждый день носить тебя под кожей». Было, действительно, много больнее, чем она ожидала, но результат того стоил. Как будто сам Обри Бердслей старательным пером вывел каждый лепесток. Женя придирчиво оглядел картинку, отер вазелин с Агнесиной ноги и с хрустом снял перчатки.

- Будешь промывать каждый день с мылом, и смазывать мазью от ожогов. «Спасатель» не бери – краску вытянет.

Краска вышла наружу сама. Заезжий байкер, у которого Женя приобрел пигмент, то ли бессовестно надул покупателя, то ли сам был обманут, только чернила оказались явно не предназначенными для татуировки. Агнесино тело отторгло их; хризантема выгнила по контуру и мучительно заживала полтора месяца. Лодыжку Агнии украсил причудливый пепельный рубец в форме цветка, подаренный ей Сыном Лета.

У некоторых людей как будто бы полости существуют внутри, небольшие такие. Вот сидит он перед тобой такой классный, общаетесь вы, смеетесь, и вдруг - раз, вот она, полость, полшага пустоты, словно ступеньку в темноте не заметил. Три секунды гадливости, и можно дальше разговаривать. А потом просматриваешь записную книжку и думаешь: а почему я не хочу, собственно, ему - вот именно ему, такому славному и компанейскому, - звонить?.. А он губчатый изнутри, как эклер, как резиновая мочалка, и чувствуется в нем какой-то подвох. Вроде, размер тот же, что у всех людей, а внутри эти каверны.

А бывает, собеседник и не твоего круга вовсе, и весь ваш разговор - случайный и в целом неинтересный, но ты замечаешь плотность, она сразу чувствуется, приятно - неприятно, дело третье. Такой человек как будто под давлением, есть в нем внутренняя мощь, не то скрытая угроза, не то тайное обещание. И даже если вы больше не встречаетесь никогда, ты его не забываешь, этого человека. Даже у самых простых слов его больше веса, чем он в них вкладывал.

Я могу ошибаться насчет природы этих вещей, но насчет их наличия - не ошибаюсь, нет, я это сразу вижу. Мне кажется, полыми становятся люди, избегающие страдания и ответственности. Мне скучно с ними. Я вообще заметила, что в последнее время меня ничем огорчить или разозлить нельзя. Единственная отрицательная эмоция, которую во мне может вызвать чье-либо поведение - это скука. Если ее вообще можно назвать эмоцией. Кто-то злословит от зависти, пытается наебать по мелочам - скучно, как это скучно всё, как неоригинально.

И в любовном союзе, если люди по плотности не совпали, пустышки первыми отказываются, находят тысячу причин. А на самом деле - просто всё так же продолжают избегать страдания и ответственности.

Нет, я в курсе, что уныние - грех, и что нельзя ко всему относиться со звериной серьезностью. Но ориентированные на позитив существа, если честно, напоминают мне того дебила из романа Бёлля, которого тошнило от всего, что не было хлебом или сладостями. Позитивничать будем, когда выдавим из себя хотя бы половину этих волшебных пузырьков, благодаря которым болтаемся, как говно в проруби. Когда под грузом ответственности и страдания возляжем на дне золотыми слитками - вот тогда и будем.


UPD. Какая сегодня лента хорошая. Вот посмотрите, как люди пишут:
http://amiram-g.livejournal.com/81712.html
http://kaz-nin.livejournal.com/282530.html
http://vinah.livejournal.com/308777.html

Вчера я встречалась с человеком, который любезно посредничает между мной и литературной периодикой Западной Сибири. Он привез мне недавно изданный поэтический сборник "В свободном полете" - я вхожу в число авторов. Предыдущий сборник назывался еще более знойно: "Ось бытия". Поразительное дело: под одной обложкой составители умудряются собрать абсолютные, смертельные шедевры, сияющие разрывные пули - и капитошки с говном, то ли в нагрузку, то ли хотят запутать. Даже не хочу допускать мысли, что сами не отличают. Мои, как водится, где-то посередине, ржавые, но честные.

Так вот, есть в этом сборнике одна поэма, я ее утром читала и рыдала как школьница над "Белым Бимом", не поверите, вот такими вот слезами, настолько она охуительная.

...Спит у шамана худой и грязный,
Если проснется, от боли бредит,
Ноги чернеют в ужасных язвах, —
Он никуда от нас не уедет.

Ливни закончились, он уехал
На чужеземной высокой лодке
С узким блокнотом, с горой орехов.

Вот это меня выкосило, конечно, потому что в одной цезуре между строфами, в двойном клике по клавише Enter непостижимым моему уму образом уместилась почти вся моя жизнь, та ее часть, которая до последних дней была самой важной. И глаза мои провалились в эту паузу, и сердце мое провалилось, и только тут наконец-то до меня дошло, что все, она кончилась, нет ее больше, этой жизни, началась новая. И новая - она мне нравится, она большая, целая, ненадкусанная, такая красивая, наполненная чувством и смыслом, но я боюсь ее. Боюсь такую большую; ее надо будет прожить от начала до конца, до самого страшного, запутанного и несправедливого, раз уж я опять в это ввязалась. Прожить храбро, достойно, с изяществом и отвагой, до той черты, где ждет чужеземная высокая лодка, увозящая от нас наши любови, с которыми бы мы никогда никогда никогда не расстались по доброй воле.

И надо гнать от себя дежавю, потому что у многих людей есть рюкзаки, велосипеды и трубки, набитые вишневым табаком; это не значит, что каждый, у кого они есть, способен взрезать тебя своей любовью от лобка до горла, выпотрошить, набить стекловатой и выбросить на хуй за ненадобностью.

Пока со стороны кто-то наблюдает за тобой и всем, что с тобой происходит, как за картинкой из волшебного фонаря, любуясь и обмирая от восторга, ты в полном одиночестве на ключ запираешься в ванной и ложишься под воду с головой, и внутренне обсираешься от ужаса, потому что не знаешь, понятия не имеешь, что будет с тобой в следующей сцене. И никто, ни одна живая душа не увидит, какими слезами ты плачешь вслед давно ушедшей лодке, от которой и точки на горизонте не осталось.


PS Спасибо огромное всем за поздравления! Это было приятно.

Сегодня мне, царство небесное, исполняется сто пятьдесят лет. Злорадствовать по этому поводу можете здесь. Меня самой, кстати, в сети сейчас нет, и в Москве тоже нет. Я уехала в романтическое путешествие. Обнимаю и до встречи!

наши с тобой имена
нежные как левкой
никогда не слетают с губ
а только из-под пера
черный будто желна
ангел мягкой рукой
перехватывает нам горло
запечатывает уста
пломбой странного вида
в форме то ли креста
а то ли звезды давида
чтобы мы не молвили всуе
иногда я вижу у рта
твоего прозрачный пузырь -
в комиксах так рисуют -
в котором написано "ана"
он лопается, и вот
немного белого шума
белого как сметана
частицы радужной взвеси
и золотая пыль
прямо в глаза летит
тебе кажется что-то внутри
противится и претит
но не твоя вина
в том, что наши с тобой имена
никогда не слетают с губ
а только из-под пера
знаешь, еще вчера
глядя, как по плечу
узкой твоей косицы
огненный хвост змеится
впрочем, молчу
молчу
маленький черный ангел
юркий будто желна
тонкие руки тянет
ластится и пугает

утром по телефону
я назову тебя "солнце"
а ты меня "дорогая"
как миллионы пар
удобной
практичной
обуви

Давайте начистоту. Я не знаю, как обновлять этот журнал. Вот не знаю - и все. После поста про аборт - заметьте, не про аборты, а про мой собственный личный и единственный опыт, - у меня напрочь отрезало всяческую охоту что-нибудь кроме объявлений здесь размещать. Думала, пройдет, - но нифига, не проходит. Я всегда полагала, что моя фишка - это откровенность и честность, и я буду эту фишку рубить во что бы то ни стало. Что я всегда буду писать только то, что волнует меня в данный момент, и никто, ни одна живая душа никогда не будет мне указывать, как это делать. Я считала, пусть у меня нет интуиции и такта, зато есть логика и совесть, и этого мне достаточно.

Но сейчас. Меня. В жар бросает. Когда я представляю, что, написав сюда о происходящем в моей жизни, наутро я открою почтовый ящик. И снова увижу там горы этого стыдного и обидного дерьма, оставленного людьми, которые просто шли мимо. Они не думают о том, что я - живой человек, им плевать. Да, я могу удалить все не глядя. Я могу "быть выше этого", мне не в кипеш. Но. Зачем. Я пишу о своей лелеемой любви, а мне на почту приходит: "я насрал вам в комменты". Я пишу об одиночестве, о грустном возрасте, а некто приписывает: "жалко, что ты так и не научилась кончать" или "шлюха, ты будешь гореть в аду". Да, я могу запретить комментарии. Но это неправильно, против моей природы что ли. Да, я могу обтекаемо рассуждать о каких-нибудь общих вещах, отшучиваться, отмалчиваться и отвираться. Но мне это несвойственно, вот в чем дело. Мне говорят, это издержки популярности. В пизду популярность. Да, я хочу продавать книги, а не рассовывать забесплатно микроскопическими тиражами, и ЖЖ - мой единственный инструмент пиара. А все же в пизду. Психическое здоровье дороже.

Я пробовала быть снисходительной и не искать злого умысла в том, что можно объяснить обычной глупостью. Я пробовала оттачивать на комментаторах остроумие и срывать злость. А сейчас я расписываюсь в своей слабости. Я признаюсь: это больно. Когда незнакомцы хотят меня уязвить, у них получается.

Проект sto_vosem у меня в гостях.

Если уж текст "Жажда" продолжает быть кому-то нужным, наверное, будет нелишним опубликовать это письмо. Оно было написано в ответ на просьбу о помощи от одного незнакомого человека. Надеюсь, ему помогло. Должна сказать, я не обольщаюсь относительно собственного героизма, и не исключаю, что рано или поздно алкоголь может снова взять надо мной верх. Может быть все что угодно. Но я полна решимости, чего и вам от всей души желаю.

Привет.

Прошлым летом я пробовала ездить по врачам, описывать всю эпопею смысла нет, потратила кучу времени и денег, истрепала близким нервы, а технически всё оказалось очень просто. Если вы - алкоголик, в действительности вас двое. Один из вас вечно пьян, второй вечно болен. С первым разговаривать смысла нет, я пишу второму.

Если пили несколько дней кряду без остановки, резко не бросайте. Но и с утра не пейте, потерпите до вечера, сходите в аптеку и купите витамины группы В и несколько шприцев, и что там еще захочется для поправки здоровья. Сможете спать - спите. Вечером - одну бутылку пива (крепкий алкоголь не годится). Выпейте ее вдумчиво, потому что она последняя.

После этого дайте себе СЛОВО ЧЕСТИ. Настоящее, мужское, самурайское слово чести, переступить через которое вас не заставит ничто. Нет на свете такой силы, такого форс-мажора, из-за которого можно отозвать клятву верности самому себе. Потому что на самом деле вы упрямый и гордый, и не хотите больше выглядеть ничтожеством в своих собственных глазах. Алкоголь вам больше не друг, он вас предал. Он враг вам, сильный и коварный, - тем почетнее его победить. Обосраться не годится, понимаете?..

Всё. Это единственный способ. Пока у вас есть честь - вы не нарушите слово. Это значит, что пить вы больше не будете НИКОГДА. До конца жизни. Ни единой капли. Нет резона бросать на месяц, "до самого дня рождения", на год. Один глоток алкоголя обнулит все ваши достижения, обесчестит вас и наглядно продемонстрирует, что этот месяц (год, десять лет) вы страдали зря.

Самое трудное - это побороть не тягу, а привычку. Потому что алкоголь кругом, он повсюду, и взять его, как вы делали тысячу раз, - это очень естественно. Вот от этого надо беречься. Пока будете беречься, дух ваш будет очень высоко. Чувство собственного достоинства понравится вам гораздо больше, чем чувство опьянения. (Вспомните, вы делали это тысячу раз, и это утратило всякий смысл). Скорей всего, алкоголь вам даже будет сниться по ночам. Когда вы будете проходить мимо винного отдела в магазине, бутылки будут звать вас, как брошенные дети, и сердце ваше будет разрываться от жалости. Но это только уловки врага.

В какой-то момент вам начнет казаться, что это только вопрос времени, и рано или поздно вы с неизбежностью напьетесь, и нет смысла тянуть дальше. Но он есть. Есть смысл в ежесекундном самоконтроле, останавливающем вашу руку, когда так близко стоит стоит стакан с чем-то, что всегда было вашим избавлением. Через несколько месяцев, вспоминая, какой была ваша жизнь, пока вы пили, вы испытаете реальный ужас. От того, что все это нелепое, бессмысленное скотство было самым обычным делом.

Не знаю, готовы ли вы к тому, чтобы последовать моему примеру. Но другого быстрого, простого и, самое главное, достойного способа бросить пить не существует. А истинная причина, по которой вы мне написали - не перечисленные вами несчастья. Причина в том, что вы УНИЖЕНЫ АЛКОГОЛЕМ. Так что решайтесь :) Я в вас верю. Удачи!
--
С уважением, А. Р.

Леша Ефимов на бис выложил запись моего прошлогоднего выступления в Булгаковском доме.

Фото: zo_
Запись трека: manaev

Специально для fitting_off

Лолита устала и спит
холодной луной политы
острая грудь
и бесконечные ноги Лолиты
мягкой улиткой свернулся пупок
мама, что это было
выстрел
или шампанской пробки хлопок?
хлопок пушистый в коробочках алых
с неба просыпался на одеяло
обморочной струей
душные ветры мая
втекают в окно
у изголовья
нежно и долго глядят, не мигая
очи воловьи
медлит чудовище Крита
а ей все равно
не шелохнется Лолита
равнодушно откинута белая голова
не мертва
просто чисто умыта
как луговая лилия жгучей росой
мальчик босой
челюсть лепная раздвоена
словно копыто
медлит чудовище Крита
тяжко мычит, недоено
к шкуре лоснистой прелая хвоя пристала
но Лолите так хочется спать
ей тридцать пять
и она смертельно устала
так незаметно стирается грань
между "всегда" и "завтра"
очи воловьи наполнены всклянь
медленный завтрак
кофе из двух яиц
континентальный багет
апельсиновый сок
ослепительный блиц
и меня размывает волна

снова над Шушенским тишина

Фото: shamanski

Никто никогда не хотел от меня детей. Не исключая двух законных и одного общегражданского мужа. Я так и видела, как им муторно делается при мысли о том, что я могу произвести на свет корабельный якорь, пушечное ядро, чугунный крест, под которым насвегда похороню их свободу, - как же они полетят дальше, легкие, неземные!

Ну не то чтобы совсем никто никогда. Один-единственный раз мы с моим первым мальчиком ехали в метро и всю дорогу любовались чужим малышом. Выйдя на улицу, мальчик купил мне тюльпаны и сказал: "Это тебе за нашу будущую чебурашку". "Хер тебе, а не чебурашку," - мстительно подумала я. Мне было семнадцать лет, и у меня впереди была жизнь, полная упоительных приключений и самых замечательных мужчин, гораздо лучше, чем этот. В июле я сделала от него аборт. Под наркозом мне казалось, что я еду на больничной каталке по долгому белому коридору с кафельными стенами, освещенному тусклым желтым светом. Коридор раздваивался, и я ехала сразу в обе стороны, и каждая из равных половин меня мучилась от неполноты. Я орала на все отделение. Кто-то из персонала бил меня по лицу. Девочка-практикантка робко возражала: "Ей же больно!" Ей отвечали философски: "Трахаться было не больно."

Утром женщины ползли в общую столовую, держась за поручни вроде балетных станков. Их глаза горели от голода. Бледно пахло капустой, кровью, страданием и потерей. Сестричка из абортария, в клеенчатом переднике, курила в форточку сигареты "Космос". Мы ели серую скользкую овсянку, выбирая жесткую ость, кислый хлеб с маслом, и избегали смотреть друг другу в глаза. Был год номер девяносто. Меня выскоблили на совесть. Больше я никогда не беременела.

Возлагала большую надежду на задержку. Мы с Y. жили на балконе у друзей. Он смотрел на меня мутно и печально: "И что ты хочешь сказать?.. вот сейчас ты будешь ходить такая с животиком, а потом у нас будет бэби?.. вот на этом самом балконе?!" Ронял голову на руки. А это не беременность была. Это был алкоголизм. Но тогда я не знала, что от синьки такое случается. Месячных не было восемь лет. Мужчины любили меня, и за это - тоже. Они не хотели детей.

Теперь у них у всех есть дети, и они счастливы. Показывают мне фотокарточки. Я их поздравляю. Я и сейчас их поздравляю - с тем, что они не знают, каково мне видеть эти фотокарточки. Не надо подсказывать, мол, сама виновата. На мне эти слова нацарапаны гвоздиком не менее миллиона раз. Вот так: САМА ВИНОВАТА.

Иногда я заглядываю в свое прошлое и вижу - редко, как сегодня, - насколько оно было жестоко. Жесть, нет правда, настоящая жесть. Как мы выжили, ума не приложу. И счастье было мелким, острым и болезненным, как сухие крошки в простыне. И только с тобой. Как знать, может быть, именно с тобой.

У меня весна, жаркая, полоумная, цепью сладостных торнадо выкручивающая тело и душу. И у нее, конечно, есть имя, но на этот раз я не удостою вас даже первой буквы. Я слишком долго этого ждала, чтобы с кем-то делиться.

Искра любви выпадает из небесного горна и кружит вокруг тебя неприкаянным светлячком - год, и два, и дольше, пока ты боишься сказать себе: она моя. А потом просто садится на твое плечо, и ты обмираешь от ласкового ужаса, вязнешь в холодной патоке и не можешь вымолвить ни слова. Все слова рассыпались в голове, как лопнувшая низка стеклянных бус.

Мы оба сейчас очень далеко от вас, от всех людей далеко, и пока не собираемся возвращаться. Еще побудем здесь, с солнечными бурями внутри, с нежными змеями, вползающими в нас и выползающими из нас, с нашими глазами-рыбками, любующимися друг другом. У него такие глаза, что от их взгляда густеет кровь. Он пришел, чтобы забрать меня на небо. Видите - я уже иду.

Photo by 4uzhaya

Еще

Колесо любви катится по разным дорогам, но никогда не останавливается.
Тебе кажется - вот уже всё, дальше нет ничего, а это только перекрестки тебя путают.
Пока ты растерян, и чувствуешь себя нищим и злым, оно катится помимо твоей воли и разумения, настойчиво, непрерывно.
Оно ведет тебя в иные пределы, где солнечный свет выбивает слезы из глаз, туда, куда ты никогда не надеялся попасть.
Все безверные и отчаявшиеся, я дело вам говорю, колесо любви катится по разным дорогам, но никогда не останавливается.
Если есть место, которое ждет тебя и зовет, где тебе несбыточно хочется оказаться, - ты непременно там окажешься.
Иногда приходится потратить уйму бестолковых лет, чтобы понять такие простые вещи.
И преклонить колени в знак чистого восхищения Силой, что однажды привела в движение это колесо.
В той точке, откуда вдруг становится виден его нескончаемый путь.

Мир преподносит нас в подарок друг другу, и перед этой щедростью мы беззащитны, как дети.
Бесхитростные и голые, мы смотрим друг на друга и не можем наглядеться.
Хотя глаза наши горьки от прожитого, мы согласны верить, снова согласны.
Потому что такая наша удивительная человеческая природа.
Господи, мы возлюбленные чада Твои, и ничего не желаем видеть, кроме красоты.
Мы готовы бежать на край света, не переводя дыхание, только пусть катится колесо.

Так странно чувствуешь себя, целые сутки без отдыха проведя в состоянии запредельной ясности.
Будто на вершине горы, захлебываясь ветром и снегом и всемогуществом.
И вдруг в поднесенном зеркале узрев Птицу Феникс вместо привычной кургузой птички.
Когда припомнишь, сколько твоих прекрасных любовей умерло на твоих руках.
Осеняет вдруг страшная догадка: там, под жаркими твоими перьями, под огненными языками.
Скрывается непоправимый изъян, жуткий и черный, как скальный разлом, провал, поганая червоточина.
Иначе куда кануло, куда канули они все.
А тот, кто указал тебе Птицу Феникс, ничего об этом знать не хочет.
Или знает, но один стремится туда, бог весть почему.
И тогда разумом желаешь уберечь его от себя.
Но обеими руками прижимаешь его к сердцу, метишь огнем, дышишь огнем.
Прислушиваясь, как гудит пламя в позвоночном столбе.
И слабеешь от жажды себя потерять, всё потерять.
Только пусть катится колесо.

Как это было с ним?.. Понимаешь, нам пришлось очень много выпить, чтобы осуществить задуманное. Но на самом деле нам не хотелось. Так бывает. Мы произвели друг на друга приятное впечатление, только и всего. Мы даже раздеваться не стали. Он расстегнул на мне блузку, я на нем - рубашку и джинсы. И всё. Не было любопытства. Нам пришлось пить так долго, что было уже почти утро, и мы оба валились с ног. К его чести, ему даже удалось кончить. Пока он застегивал одежду, я украдкой вытерла рот. Он взял книжку, которую я ему дала. Кажется, когда мы прощались, он даже поклонился.

Глупые девочки фыркают: не зови меня деткой! Они цены не знают ласке. Пройдет каких-нибудь десять лет, и они сами будут говорить себе "детка". Стоя у зеркала. Знакомая картина, правда? Когда тебе за тридцать, тебе кажется, "детка" - это пикантно. Тебе кажется, ты как спелый инжир; крадешься, скуластая, зеленоглазая, обовьешь лозой, высосешь омелой, макнешь его лицом в свои нежные груди, и он никуда не денется. Ты его уводишь с вечеринки к себе, и думаешь, это отличная идея, а потом вы приходите. Щелкает входная дверь, в доме тихо, зажигается желтый свет, и вы начинаете в прихожей толкаться, снимая обувь. Тишина умножает неловкость, а не дай бог еще кот выйдет и станет ревниво орать, а мужчина будет пытаться его гладить, мол, смотри, я всем вам друг. А ты скажешь: если мужчину любят кошки, значит, его любят женщины, и скорее включишь музыку, или телевизор, или кран, или чайник, ну хоть что-то. А он ходит в носках, осматривается, так нелепо, но в тапочках еще хуже по-моему. И тебе уже не кажется, что это такая отличная идея заняться любовью, но назад дороги нет; и что самое смешное, он в этот момент думает то же самое. И вы, чтобы друг друга не обидеть, быстро молча пьете чай и начинаете целоваться, идете в спальню, бросаете одежду на пол, как бы в порыве страсти.

И против своего желания ты подмечаешь вдруг его сутулость, или темные волосы на бледных сосках, или бородавку на спине, зажмуриваешься, но поздно, всё, уже ничего не хочется. Дело, конечно, только в том, что нет любви, но сколько в мире народу живет без любви, с кем-то же они занимаются сексом, правда? Друг с другом ведь, да? И чем вы хуже?.. Вы ласкаете друг друга так и эдак, ничего не совпадает, потеть начинает кто-то один, и вот он вроде бы уже готов, но надевает презерватив - и все насмарку. Тебе в этот момент лучше бы сквозь землю провалиться, будто стояла на сцене и забыла роль, то есть ничего страшного, несомненно, не происходит, просто несколько секунд позора. И ты не можешь сказать: да ладно, мол, давай забудем. Нужно ему дать шанс отыграться, понимаешь? - и вы возобновляете всю эту утомительную возню.

(Все дело лишь в том, что нет любви. Любовь - волшебный объектив, в который почти ни черта не видно, такой он великодушный. Мы все о нем мечтаем, потому что сил нет уже видеть это всё как есть, насквозь, без прикрасы, неприглядное, стоически жалкое, упорствующее в обыденности, предсказуемое до оскомины. Мы хотим с высоты амфетаминового полета вздыхать: о-о-о, как ты прекрасен, как ты прекрасен, возлюбленный мой! Хотим слышать в телефонной трубке голос, и, не понимая о чем он говорит, думать, что его украинский акцент - это такая клевая вещь, которой его наделила природа, и чувствовать, как в животе призывно пульсирует красным светом маленький такой маячок).

Он потом лежит рядом с тобой и мучается сомнением, что ты не кончила, что ты его обманула. А ты, конечно же, кончила, потому что можно позволить себе не кончать, если у тебя секс каждую ночь, а тут, извините, уплочено. Да вот только, когда кончала, ты думала совсем про другое, ушедшее давным-давно, и оттого еще более чудесное. Это даже не прошлое уже, а чистая грёза, тот мальчик, с которым было по-настоящему, это как отражение в темном окне с двойными рамами, ползучее, пропадающее, попадающее взглядом мимо глаз. Хочется плакать, хочется в душ. Мужчина одевается и говорит, что перед работой обязательно нужно попасть домой, а ты и не пытаешься его удержать. И в прихожей обнимаешь с благодарностью, но не за секс, а за то, что он уходит. Обнимаешь тепло и долго, превозмогая нетерпение, и вместо "прости" говоришь "спасибо". И вот потом уже, стоя в ванной перед зеркалом, ты называешь себя "детка". Исполняясь нежности к перезрелому своему телу, опустившимся уголкам губ, морщинкам у глаз. Обещая себе великолепные новые дни.

Я тоже хочу, как Мура, поздравлять мальчиков. Всех.
( Лично знакомых - поименно, алфавитно (кроме одного, который мне официально запретил упоминание себя в моем журнале. )

Джекичька хорошая не отпустила без подарков. Подарила мне французский национальный компас и набор репродукций старинных географических карт. Одна карта совершенно чумовая: La Carte de Tendre, The Sentimental Map, - такая была выпущена в Париже в 1654 году. Там к Опасному морю стремятся реки Уважение и Признательность. На их берегах раскинулись городки с названиями Доброта, Искренность, и Нежность, и много других. Но меня влечет неодолимо огромное ледяное озеро Безразличие - и рядом с ним крошечный поселок Забвение. Теперь-то, с такими подарками, я непременно найду туда дорогу. Джеки смеется, она и забыла совсем, что Север не найден, а компас потерян.

Она мне показала свои удивительные картины: там в основном ангелы, коты и собаки - то что надо, одним словом. Все они немного негры, потому что масляная пастель на черной бумаге. Политкорректней будет сказать, афроангелы, афрокоты и афрособаки, конечно. Они в полосатых ярких носках и шапках, играют на дудках, катаются на коньках и славят Господа, я так понимаю. Это одни из самых правильных картин, которые я видела в жизни.

Еще она дала мне пластинку с фильмом "Наука сна", и я вот только сегодня села его смотреть. И знаете, братцы, не досмотрела. Не потому, что фильм плохой, а потому что грустно мне стало и завидно. Там у людей в этом фильме сплошь каждый день чудеса случаются - не просто так, разумеется, герои сами для этого стараются, - но все равно, все равно.

( И не говорите мне, пожалуйста, мол, чудеса вокруг тебя, раскрой свое сердце, и они тебе посыпятся будто перхоть в рекламе шампуня. Не говорите. Я натаскана на чудеса, как собака на трюфели, и даже лучше собаки, потому что она сама не умеет трюфели делать, а я чудеса - умею. Не говорите, особенно если вы очень молоды. Легко вам говорить, когда вы с бутылкой игристого ночью выскакиваете в подъезд, а там Хабенский; или возвращаетесь домой, а на лестнице Шарлотта Генсбур, страшная капец, но руки тонкие и глаза отчаянные из-за вас. А мне, может, именно сегодня не досталось чуда, и поэтому сегодня я вас не пойму. Как я пойму вас, когда я кручу телефон в руках, и если куда хочу позвонить, так только в девяносто седьмой год, а он молчит так страшно, ни гудочка. Целая пропасть между нами, особенно когда вы очень молоды, и еще живы все, кого вы любите, и еще есть кого полюбить завтра и послезавтра. И не надо мне говорить, мол, раскрой свое сердце и люби кого хочешь: велика вероятность, что доживете и поймете, почему иногда это бывает невозможно).

Тогда я позвонила прекрасному моему Косинскому, и он спросил строго:
- Плакала?
- А ты откуда знаешь?
- Меня не обманешь: я все вижу в телефон! У меня там дырочки специальные!
- А в ухе-то небось палочки и колбочки?
- А также пробирочки и реторточки.
- Ретортик помойму лучше звучит?..
- Ну нет, ретортик - это когда блеванули тортиком.

И мы, конечно, хохочем и перебиваем друг друга, переспрашиваем, недослышим и снова хохочем, сорок минут, пока у него не отмерзнут руки. Чудо, чудо, такое, что сердце замирает, настоящее чудо иметь таких друзей.