Иногда необратимость жизни страшит нас больше, чем необходимость смерти. Мы учреждаем первое июня Днем защиты детей от всего, от чего только не в силах защитить ни их, ни самих себя. Мы не можем: нам придется все это пережить, и тем, кто после нас, - придется тоже. Это тот самый день в году, когда мы чувствуем себя по-настоящему беспомощными.

***
Как хохотала бабушка моя
карминный рот и золотые зубы
прикрыв воротником опавшей шубы
и в волосах уснувшая змея
вдруг просыпалась, вскидывала брови
и уползала в гущу темной крови
по-стариковски деснами жуя
так долго хохот в голове дрожал
как колокол, как брошенный кинжал

пугливое, неловкое дитя
от ужаса как выхухоль кряхтя
напрасно билось в длинных рукавах
рейтузах, валенках, пальто, огромной шали
и лисьей шапке, вытертой на швах
стучало сердце
легкие дышали

зачем взрослеть, когда нас не спасут
и все равно наступит Страшный Суд?
зачем, когда любой из нас умрёт?
когда нас ждет схождение во ад?
я понял всё, я возвращаюсь к мами
роди меня, пожалуйста, назад
верни меня, пожалуйста, вперед
младенческими чистыми ногами
перевари меня, родное чрево
повесь обратно яблоком на древо
поверь
я буду несказанно рад

А Роза упала на лапу Азора
наверное больше терпеть не смогла
как ей патефонная режет игла
на сердце зубчатые звенья узора
смотреть как над морем сгущается мгла
в которой умрут маяки и радары
в которой заблудятся все корабли
влюбленные пары
вечерние платья
и даже их вопли, мольбы и проклятья
уже никогда не достигнут земли
и Роза упала о лапу Азора
чугунную нежной своей головой
и стихли стрельба и церковные хоры
и даже сирены потерянный вой
арабскою вязью наполнился рот
и вязкой морзянкой стекает стекает
то красное черное что заполняет
сердечные бреши
катись же ко мне мой чернильный орешек
мой бедный урод
все кончено видишь Господние лапы
мешают с землей, возвращают ребро
вторая попытка, колода без крапа
а розе не в падлу упасть на зеро.

Помнишь ли ты, каковы на вкус
Груши дюшес, сливы ренклод?
Белая лодка меняет курс,
Не выходя из нейтральных вод:
Белая лодка не хочет в порт.
В обморок мокрой ночной травы
Падает яблоко сорт апорт,
Ищет Ньютоновой головы.
Гипсовый лев прикрывает нос
Треснувшей лапой, ему тепло.
Помнишь ли запах моих волос
Или уже позабыл назло?
Там, где когда-то белел налив,
Нынче лишь ребра сухих ветвей.
Белая лодка летит на риф
Грудью стремительною своей,
Горем нелепым своим горда,
Необъяснимая как звезда
И безутешная как вдова.
В дельте летейской бурлит вода,
Бьется о темные острова.
В лодке разбитой лежит Харон,
Спит и двенадцатый видит сон.
Падает яблоко сорт ранет
Из запредельных небесных крон
Льется и льется печальный свет

наши с тобой имена
нежные как левкой
никогда не слетают с губ
а только из-под пера
черный будто желна
ангел мягкой рукой
перехватывает нам горло
запечатывает уста
пломбой странного вида
в форме то ли креста
а то ли звезды давида
чтобы мы не молвили всуе
иногда я вижу у рта
твоего прозрачный пузырь -
в комиксах так рисуют -
в котором написано "ана"
он лопается, и вот
немного белого шума
белого как сметана
частицы радужной взвеси
и золотая пыль
прямо в глаза летит
тебе кажется что-то внутри
противится и претит
но не твоя вина
в том, что наши с тобой имена
никогда не слетают с губ
а только из-под пера
знаешь, еще вчера
глядя, как по плечу
узкой твоей косицы
огненный хвост змеится
впрочем, молчу
молчу
маленький черный ангел
юркий будто желна
тонкие руки тянет
ластится и пугает

утром по телефону
я назову тебя "солнце"
а ты меня "дорогая"
как миллионы пар
удобной
практичной
обуви

Специально для fitting_off

Лолита устала и спит
холодной луной политы
острая грудь
и бесконечные ноги Лолиты
мягкой улиткой свернулся пупок
мама, что это было
выстрел
или шампанской пробки хлопок?
хлопок пушистый в коробочках алых
с неба просыпался на одеяло
обморочной струей
душные ветры мая
втекают в окно
у изголовья
нежно и долго глядят, не мигая
очи воловьи
медлит чудовище Крита
а ей все равно
не шелохнется Лолита
равнодушно откинута белая голова
не мертва
просто чисто умыта
как луговая лилия жгучей росой
мальчик босой
челюсть лепная раздвоена
словно копыто
медлит чудовище Крита
тяжко мычит, недоено
к шкуре лоснистой прелая хвоя пристала
но Лолите так хочется спать
ей тридцать пять
и она смертельно устала
так незаметно стирается грань
между "всегда" и "завтра"
очи воловьи наполнены всклянь
медленный завтрак
кофе из двух яиц
континентальный багет
апельсиновый сок
ослепительный блиц
и меня размывает волна

снова над Шушенским тишина

Вот он, нескучный град Генуя - и, минуя, я не тебя, мой брат, милую и балую. Кто-то другой, не ты, в треснувший мой гранат вложит свои персты и рассмеется над. И не твоя стрела мне попадает в рот, горькая как смола, клейкая как грейпфрут, - можно наоборот, если мои не врут. Нет, не ко мне одной Генуя благосклонна: пенной кипит слюной порта сырое лоно. Сколько таких, как я, ползало на коленях, пересчитать ея каменныя ступени силясь, и здешний свет скольким глаза повыел - только тебя здесь нет, всюду одни живые.

Вот он, бессонный град Падуя - и, вставая, я не с тобой, мой брат, всюду одна, живая. Знаю, тебя здесь нет и никогда не будет: по твоему билету едут другие люди. Голыми на кровать люди другие лягут, чтоб друг на друге рвать шелковую бумагу, чтобы с вершины сна в светлые кущи ада, не достигая дна, недоуменно падать.

Вот он, закатный град Мантуя - и, бинтуя, розы чужих стигмат вянуть под поцелуем, сохнуть, как от огня, губы мои заставят. Не для одной меня из приоткрытых ставен вниз упадут ключи от величавых храмов, лишь о тебе молчит Мантуи белый мрамор. Всюду одна, мой брат, и потому мне страшен вид падуанских врат и генуэзских башен.

---

Прим. Ни до Падуи, ни до Мантуи я не добралась. Эти названия приплетены для красного словца.

Скажи, видишь ли ты то же самое, что и я?
Видишь ли ты
уходящие в пропасть мосты -
и меня на этих мостах,
крошечную как букашка,
обмирающую от высоты?
Видишь ли, как я смеюсь и плачу
от того, как воздух прозрачен,
от того, как прекрасна последняя наша зима?
Эспланада пуста,
пуста, как Эдемский сад;
это неправильно - быть одинокой в раю,
дай мне скорее замерзшую руку твою,
сунь мне под свитер,
о мягкие груди грей,
чувствуешь, ветер пахнет чаем эрл грей?
Траурных елей слышишь ли голоса?
Слушай - они поют,
поют о зиме в раю,
о том, что кладбище в Нейи зарастает цветами,
что мы умрем, а над нашими головами
встанут зеркальные башни до самого синего неба,
что время даже для нас не повернется вспять,
что мы умрем и будем лежать,
ощущая смутный гул жизни,
продолжающейся без нас.
Города захлебнутся над нами
неоновыми волнами,
поезда понесутся над нами
на север, юг и восток,
а мы ни здесь и ни там,
мы между двумя мирами,
и лишь с тобой мое сердце,
единственный мой цветок.

Скажи, ты хотел бы быть
со мною здесь и сейчас,
над серым Парижем плыть
в стеклянной гондоле лифта?
Поправлять на моей голове
черный вдовий платок?
Целовать меня в лоб
и поить вином изо рта?
Там, где раньше был ты, -
пылающая пустота,
и сколько в нее ни лей,
она всё глотает молча
и, кажется, даже растет.
Если бы эти крыши
не были оборудованы
сетками и охраной,
знаешь, сколько людей
превратилось бы в птиц?..
Я вижу отсюда айсберги,
отвесные гладкие стены
и спутанные в клубок
черные жилы Дефанс.

Таким был бы наш рай,
если б мы его заслужили.


За последнюю строчку спасибо Артуру.

Одеваться в черное. Плакать черным. Это так по-бабьи - и так по-вдовьи. Все-то разное с ней у нас, кроме цвета глаз, но мои - оленьи, ее - коровьи. Ну зажми мне рот чем-нибудь, давай, перекрой невидимый кровосток, а не можешь губами - хотя бы дай, черт с ним, свой носовой платок. Ты не знаешь, как я до тебя жадна, я бы выпила, съела тебя одна, я б зажмурясь вылакала до дна, под язык, подкожно и внутривенно, беспощадно, яростно, откровенно. Только, видно, третий закон Ньютона чтим тобой превыше других законов, и поэтому с равной ответной силой ты всегда стремишься к чужому лону, и кого-то еще называешь милой, и целуешь чьи-то глаза коровьи, а мои уже заливает кровью, я не знаю, чем закрыть эту рану, я не знаю, сколько еще осталось. Я, наверно, слишком рано сломалась. Я, наверно, больше уже не встану. Я, наверно, стану бескровной куклой - белый воск, шелка и холодный бисер - или просто вся распадусь на буквы бесконечных этих надрывных писем, что летят, летят, как стрела без цели, всё летят, сливаясь с лазурной высью, в изумительные акварели, между звезд летят и планет, конечно, и других прекрасных небесных тел, всё летят - и это продлится вечно. Ну а ты - слезай. Прилетел.

Начало здесь

Я целую его в пальцы,
перепачканные зелёным.
Пальцев пять, как у клёна.
Пять поцелуев, пять звонких монет
на удачу, которой всё нет и нет.

- Ну как ты сам? Подключил инет?
И как там твоя Алёна?
У нее день рожденья?
Давай ей что-нибудь купим.
Нарядим ее, как куклу, -
Ей всего девятнадцать лет!
Всего девятнадцать...
Молчишь. Кумарит. Я знаю.
Но это не повод не улыбаться!
Кстати, как хочешь,
но я вам достала билеты на MUSE.

Я целую его в глаза,
печальные, как у старой собаки.
Смеюсь.
Целую в скулу,
разбитую в уличной драке.
Сегодня я - уморительный кролик;
мой мир полон солнцем и спелой травой.
Мой Серёжа не мёртвый.
Мой Серёжа - живой
и кррасивый как чёрт.
Я встречаю его,
с понтом случайно,
и мы идем в чайную.
И по дороге
я читаю отчаянно идиотские монологи.
Изображаю Тома и Джерри,
Бритни Спирс и Шакиру,
распахнув пальто, демонстрирую
татуированные длинные ноги,
насвистываю, как птица.
Я хочу для него превратиться
в чистую радость.
Чище, чем самый лучший,
чем самый отборный мет*.

Он улыбается -
и я вижу жгучий
нестерпимый
сладостный
свет.

---

* метамфетамин, наркотик

Скажи, любезный мой дружок,
как по-испански "сапожок"?
Смотри, как мне к лицу твой орден
четвертой степени ожог.
Смотри, как я смеюсь в ответ -
второй такой под солнцем нет;
когда оно к чертям погаснет,
я для тебя добуду свет.
Я у открытого огня
на поражение меня
согрею зябнущие руки,
чтобы теплей тебя обнять,
чтобы теплей тебя укутать
и никому не отдавать.
Я буду для тебя жива,
я буду кобра и сова,
смотри, какие самоцветы
я достаю из рукава.
Я для тебя пойду за край,
смотри, вот два билета в рай,
а хочешь, так возьми их оба,
но, ради бога, не теряй.
И даже если ты остыл,
смотри -
мне нужен только ты.
И только мне одной под силу
спасти тебя от слепоты.

Средь хлебного, длинного, минного поля
Лежали валетом,
Катая во рту
Последние крошки лимонного лета,
Смеясь в пустоту.
И щедрое солнце вливало нам в глотку
Прямою наводкой,
Как теплую водку -
Литые лучи.
Мы сдали все явки, ключи и пароли,
Мы всё провалили,
Мы всё запороли,
Давай помолчим.
Мы жали на кнопки, курки и педали,
А все-таки мы никуда не успели,
Везде опоздали.
Для нас не раскроются бледные выси
И темные дали;
Маячила чаша Святого Грааля,
Но мы проебали.
Давай же испытывать жажду на прочность,
Седым пистолетом крутить у виска;
Слова мои - браво, какая неточность!
Душа моя, Боже, какая тоска.

Малышка Снуки любопытней белки:
Она глядит в проталину окна,
Как через двор идет на мягких лапах
Пятнистый кот, заметивший синицу;
Как простыни, замерзшие до хруста,
Укладывает в черную корзину
Служанка в деревянных башмаках.

Ей слышно звуки: звякнули тарелки
В столовой, серебро упало на
Натертый пол - к гостям. И хвойный запах.
И мать велит отцу поторопиться...
А на душе так вдохновенно пусто
И так светло - пускай бы так всю зиму! -
Холодный снег, и ветер в облаках.

Пожалуй, смешно,
но всё было так близко от края,
где в складках сиянья полярного
Хаос играет,
как в складках фаты подвенечной
застрявшая птица
плюётся
и бьётся
и рвётся выклёвывать лица,
в гортани ее ультразвук,
а в глазах медуница,
и ткань прорывает собою,
и грает,
и грает.
А грай этот медный -
он неузнаваемо вещий,
и конь этот бледный
с руки моей яблоки гложет,
и стали понятны, но неназываемы вещи,
а эхо больное
слова мои множит
и множит.
Пожалуй, смешно,
но в тот вечер с тобой танцевала
дублёрша,
и автоответчик, придя ей на смену,
с тобой говорил,
и шарахалась бальная зала
от тени коня,
что размерами в целую стену,
а он не за вами
следил,
просто яблоки брал у меня.

Господь слепил меня из воска
На горле у меня полоска
И я буду жить, я буду
Беспечной куколкой вуду
Когда в мое сердце входит игла
В чьих-то глазах наступает мгла
Когда мне под веки вгоняют спицы
Кому-то еще на земле не спится
Когда меня дергают за язык
В чужой гортани рождается крик

Так некстати вернулась боль, и теперь я кругом вижу багровые хризантемы с чернильными листьями, они дарят мне ночь среди бела дня. Час от часу взрываюсь слезами - горе-то какое! - не у меня. Наверное, все мы - куколки вуду, разный воск лили в ту же посуду, и вот теперь хризантемы повсюду, они от меня застилают небо; боль вместо воды мне и вместо хлеба, боль на завтрак, боль на обед и ужас, чур меня, нет. Я маленький голем в рваных колготах, слова мои в глотке пенятся рвотой, застревают битыми кирпичами, я разговариваю ночами, кто бы только за мной записывал. Утром, очнувшись, глазами кислыми глажу-ласкаю-белю потолок, силюсь припомнить хотя бы слог, выковырять хоть один осколок. Голод мой колок, как горсть иголок, но боль на завтрак, обед, и полог багровый из хризантем:

- куколка вуду, я тебя съем. Воском, смолою челюсти склею - дочка, я просто тебя жалею
- а я согласна, Отец небесный, хоть это больно, но это честно
- да, это честно, но это рано, рыба моя, раба моя Анна, тебе - анафема, мне - осанна, ведь ты согласна?
- да, я согласна
- ну вот и славно. Ну вот и классно.

В глазах его - горечь вчерашнего чая,
и сам он скручен,
как чайный лист;
смотрю - и душа моя молочает,
мой гитарист,
плывет разводами
белыми, чалыми -
талыми водами,
водами талыми.
Он гладит пальцами заскорузлыми
и говорит: не грусти, малыш,
нам никогда не должно быть грустно,
что ты молчишь? -
а в сердце вырос розовый куст,
и я не боюсь разомкнуть уста,
просто горло мое
разорвано
шипами розового куста.
Он шепчет,
мол, он чудовище,
жить с таким невозможно,
и на теле его давно
не осталось живого места,
а я потихоньку целую
и трогаю осторожно,
а потом звонит телефон,
и он
говорит с невестой.
А я стараюсь держаться,
и я пытаюсь прижаться,
будут другие ночи,
будет с другими жарко,
но я же всегда мечтала
зарабатывать много очень,
чтобы хватало денег
на вкусное и на подарки,
а всё разлетелось в клочья
остывшей спитой заварки,
рассыпалось черными хлопьями,
зернами кукурузными,
где ты, мой мальчик-опиум?..
Пальцами заскорузлыми
гладит: не надо плакать,
мол, ты такая красивая
в этом платье.

Ну что же мне делать с тобой таким? Объявить джихад одному неверному? Вывернуться наружу кавернами, рубцами белёсыми: смотри, дорогой, вот так бывает, когда ты с другой, похоже, будто прижгли папиросами или вытравили кислотой. Но всё некрасивое между нами по умолчанию запрещено - складывай белоснежные оригами, носи тончайшие кимоно, веди себя, как подобает принцессам, а свои воспалительные процессы оставь докторам - пусть они решают; впрочем, пожалуй, тебя украшает вон тот перламутровый шрам.

Ты так упоительно безнаказан, и веришь, что слёзки мышиных полчищ не отольются однажды разом, что всё не накроется медным тазом, а мыши - да разве их всех упомнишь. Нет, я не пугаю тебя геенной, вообще ничем тебя не пугаю, дай Бог тебе после жизни бренной низвергнуться в самую бездну рая. Нет, я не ведаю, как должно быть, и как могло бы - не знаю тоже, не будь такою я узколобой, не будь такою я толстокожей. Ну просто прости мне мои печали, мои бессмысленные обиды, ночные бденья с убитым видом над чашкой с горьким соленым чаем. Прости, что я не могу быть гордой, прости, что я от всего устала, прости, что я с расписною торбой, прости, что я со своим уставом. Прости, что мерой своею меряю, кто здесь Авель, а кто здесь - Каин, прости, что я никогда не верю, что каждый новый ожог - случаен.

Бурбон, бурбон, бурбонная чума пунцовым красит скулы. Рассыпаясь на пиксели, плывет перед глазами отель, где разбиваются сердца. А, судя по количеству любовей, так у меня их дюжина, наверно, была когда-то: виноградной гроздью, стучащимися алыми комками в груди теснились, а теперь разбиты, увы, разбиты, все до одного. Зеленая ковровая дорожка так далеко мерцает под ногами, рекой в ущелье меж зеркальных скал; бурбон качает барный табурет, я только белый блик на дне стакана, а вне отеля, как это ни странно, меня не будет, не было и нет. (Вы просто бедный фрик, о донна Анна, и не на вас сошелся клином свет). Прицениваясь, смотрят незнакомцы, и кольца дыма, ласковые кольца с любым меня готовы обручить. Но эта ночь обещана бурбону - смеюсь, и льдинки отвечают звоном, и вьется дыма шелковая нить. Одним глотком принять в себя со стоном, как принимаешь нового мужчину, бесстыдно подбородок запрокинув, залить в гортань многоголосый бред прекрасной выдержки, молниеносный хаос, с ума сойти, какой у вас букет. Смеюсь, и льдинки отвечают лаем, я знаю, это стая горностаев, они порвут меня на лоскуты. Стакан летит во тьму звездой падучей, ах, как смешно гасить пожар горючим, я одного хочу: туда, где ты.

Ну беги, вылизывай по чужим берлогам четверых своих медвежат. Ты и так прочел по губам слишком много, не смотри, как они дрожат. Не смотри, как ревность зеленой желчью заливает мое лицо. Не смотри, как я ненавижу женщин. Будь отцом. По сравнению с этим великим делом остальное – просто фуфло. Не смотри, как взглядом остекленелым провожаю через стекло. У тебя глаза – как плоды паслёна, как подтаявший шоколад. Я сегодня встретила почтальона, он принес мне повестку в ад. Голос твой в телефонной трубке обжигает меня, как плеть. Почтальон сказал мне: идем, голубка, здесь немыслимо уцелеть. Соглашайся, мол, не предложат дважды, мол, нежнее огонь в аду, и не будет такой беспощадной жажды там, куда я тебя веду. А у тебя глаза – будто жженый сахар, смотрят так, что саднит во рту. Мне б послать почтальона с повесткой нахер, но и здесь мне невмоготу. Ну может, всё-таки не сегодня. Может, капельку подождать.
Но всё лютее
Всё преисподней
Всё, по последней –
И сразу спать.

Послушай: шаги мои странно и гулко и остро звучат в глубине переулка, от стен отражаясь болезненным эхом, серебряным смехом. Качаясь на пьяных своих каблучках, куда я такая? - не знаю, не знаю, мой голод, мой страх. Как ангел барочный, наивной любовью моей позолочен, убийственный мой. Однажды тебе станет жаль этой ночи, всех этих ночей не со мной. Послушай: шаги мои дальше и тише и глуше, сырой акварелью, размытою тушью становится мой силуэт. Я таю, и воздух меня растворяет, и вот меня нет. Есть город, деревья, дома и витрины, и странные надписи на осетрином, фигурная скобка моста. И до отупенья, кругами, часами, вот женщина с темными волосами, догнал, обернулась, простите. Не та. Не знаешь, теряешь, по капле теряешь, по капле, как кровь. Не чувствуешь, я из тебя вытекаю, не видишь, не спросишь, куда я такая, и сколько шагов моих гулких и острых до точки, где мир превращается в остров, не обитаемый мной - огромный, прекрасный, волшебный, холодный, ненужный, пустой.

Вот мое сердце сургучное, твоим именем запечатано, сохнет трещинками звездчатыми, груди льнут слепыми крольчатами, в грудь твою сонно тычутся, у тебя была таких тысяча, но - твоим именем оцарапаны мои губы, что как вино, потому что сухое красное, потому что горчит оно. Непрочитано, непрочитано то, что там, под печатью гербовой, под изящным твоим экслибрисом: эта книга из книг такого-то. Ранит губы бокалом сколотым твое имя, что как вино, потому что в хрусталь оправлено, потому что пьянит оно. Я пропитана, вся пропитана алкоголем и сигаретами, одинокие спят одетыми, а бывает и неумытыми. А бывает, совсем не спят они, на постелях своих распятые, и баюкают, будто спятили, телефонные номера. Эти судороги сердечные - бесконечные, бесконечные, никакого вам нахуй завтра, никакого в пизду вчера. Это худшая из агоний, так что дай мне скорей ладони, видишь тучи над Панксатони - нам не выбраться, день сурка. Я уже походила в шлюхах, а теперь я побуду строгой, ты один меня станешь трогать и одну меня будешь нюхать; говоришь, есть неалкоголики, у которых побольше кролики?.. Ну, любуйся. Издалека.